Начало сентября.
Южные склоны холмов покрыты зеленым ковром „с частым черно-красным узором — это северные ягоды шикша да морошка. Пройди по такому склону — подошвы торбаз сразу станут черными от шикши.
В полдень солнце еще немного греет. А чуть закроет его облаком — становится так прохладно, что начинаешь понимать: зима уже совсем близко.
С моря дует холодный ветер. Недели через две, может быть, через три на Чукотке выпадет снег. А в лощцнах между холмами и в складках северных склонов, куда за все лето ни разу не заглянули солнечные лучи, сугробы снега лежат еще с прошлой зимы. Из-под сугробов к морю бегут по лощинкам ручьи. Но скоро они замерзнут.
Белые ночи давно уже прошли. Теперь темнеет рано, и, как только солнце заходит, Тэнмав зажигает на маяке электрический фонарь. Маяк стоит на самом высоком из прибрежных холмов. Его яркий мигающий свет виден далеко, и моряки на кораблях, проходящих по Берингову проливу, с благодарностью принимают этот привет Тэнмава.
Бригада Кымына на своем вельботе возвращалась из бухты Лаврентия. Туда они ездили за горючим для колхозных моторов и за школьными учебниками. На обратном пути что-то случилось с мотором: задымил, как плохая печка, стал давать перебои, а потом и вовсе заглох. Да к тому же волна поднялась. А до дому больше суток еще надо плыть
На веслах добрались до берега, вытащили вельбот. Кымын поднялся на холм, пошел к Тэнмаву на маяк, попросил послать радиограмму председателю колхоза «Утро», сообщить ему причину задержки. Хорошо еще, что мотор заглох неподалеку от маяка, а то и сообщить о себе не могли бы.
Когда Кымын спустился с холма, рядом с вельботом была уже натянута палатка. Перед ней на брезентовом полотнище лежали части разобранного мотора. Моторист бригады — Инрын, весь черный от мазута, внимательно разглядывал каждую деталь, недоуменно пожимая плечами.
Бригадир подходит к Инрыну и вопросительно смотрит на него. Но взгляд этот, выражающий вместe с вопросом й упрек и в то же время сочувствие, пропадает впустую: моторист, расстроенный своей неудачей, даже не поднимает головы. Тогда Кымын спрашивает:
— Ну?