Гоном увлекается, забывая, что это не выступление на собрании, а разговор на дворе с тем самым Кэнири, по которому «надо бить». Но, как ни странно, на Кэнири это действует сильнее, чем весь гфедыдущий разговор. Он не находит возражений. Несколько секунд длится молчание.
— Хорошо, критикуй, если кто провинился. А оскорблять все-таки не имеешь права, — повторяет Кэнири.
— Никаких оскорблений там нет, — повторяет Гоном.
Он бросает папиросу, затаптывает ее и идет в зал: дежурный уже торопит, через пять минут начало сеанса. Кэнири тоже входит.
Рядом с Гономом свободного Ъеста нет, и Кэнири усаживается позади него, хотя еще час назад занял себе другое место, гораздо лучшее. Что-то удерживает его возле Гонома, подбивает продолжать разговор. Озлобление, охватившее его при первой взгляде на карикатуру, а потом немного утихшее, теперь поднимается снова. Над ухом Гонома раздается сердитый шепот:
— Болтать насчет критики легко. А ты на себя посмотри. Тебя не критика интересует, тебя интересует— как бы товарища подвести. Тоже еще художник выискался
— А это вовсе не я рисовал.
— Не ты? А кто? Эйнес?
— И не Эйнес.
— Кто ж тогда? Ты на Ринтувги не вали, Ринтувги рисовать не умеет.