Белоухов открыл папку, сидя на табурете у изголовья подполковника, тихо читал. Довганюк докладывал, что допрос задержанного шофёра никаких результатов не дал, за недоказанностью преступления шофёра пришлось из-под стражи освободить; продолжают наблюдение за ним. Ярунин положил поверх одеяла большие руки с побелевшими ногтями, задумался нахмурившись. Белоухов впервые заметил, что у подполковника густая седина на висках, и вся голова в иголках проседи. Он записал под диктовку подполковника распоряжение об усилении розыска немецкого диверсанта, спущенного на парашюте: диверсант не мог уйти далеко, скорее он осядет где-либо, притаится на время, будет бездействовать, выжидая удобного случая, и это надо учесть разведчикам.
Конечно, Дубя га был бы нужен сейчас для розыска, и всё же его пришлось отстранить. Он бывает горяч, опрометчив в своих решениях и сегодня совершил грубый промах, задержав одного диверсанта, в то время как второй не был еще обнаружен; надо было итти по следу диверсанта, не выдавая себя, чтобы не дать понять второму, что за ними следят, иначе тот скроется на время, заметёт следы.
— Можешь итти, — отпустил подполковник Белоухова. Недомогание проходило, и лёжа он чувствовал себя лучше.
Младший лейтенант стоял возле койки Ярунина, зажав папку подмышкой, беспокойно одёргивая полы гимнастёрки.
—Разрешите обратиться, товарищ подполковник!
Ярунин чуть заметно кивнул головой.
— Товарищ подполковник, переведите меня на другую работу!
— На другую?
— На оперативную...
Это было всё, что нашелся он сейчас сказать вместо заранее подготовленных слов, десятки раз повторенных про себя, таких ясных, убедительных. Но подполковник, видимо, понял, о чём просил младший лейтенант, он сказал: