Он ударил Дубягу кулаком в грудь. Дубяга пошатнулся, но устоял на месте. Фашист не дал ему говорить.

— Какие сведения несёшь русским?— выкрик­нул он в лицо Дубяге и снова ударил его. Он бил его мрачно, ожесточённо, один на один в блиндаже.— Скажешь,— приговаривал он,— всё скажешь.

Дубяге отчаянных усилий стоило сдержаться, чтобы не броситься на фашиста,— не погубить дело. Он пытался говорить, но голос осел, про­пал. Он разжал кулак, протянул свёрнутую бу­мажку, с хрипом, невнятно выговорил:

— Вот документ от ортскоменданта. В город­скую управу иду.— Фашист отошёл, сказал рав­нодушно:

— Врёшь. Скажешь всё или пристрелю как собаку.

* * *

Ветрено и пустынно на улицах. Тёмные дома кажутся нежилыми, они притаились мрачно и на­стороженно. Быстро гонит ветер разорванные облака над домами, откуда-то с крыш ползут гу­стые сумерки.

Маленькая фигурка неожиданно отделилась от стены, подалась навстречу. Голая, протянутая вперёд рука, чуть внятное: «Дядя, дай!»

Застучали по мостовой шаги вражьего пат­руля. Кто-то шарахнулся в подворотню. Две женщины, не разгибаясь над санками, провезли в вёдрах воду из проруби. Выстрел донёсся с соседней улицы, чей-то вскрик... Город в неволе...

За поворотом над крышами занялось зарево. Это тылы немецкой армии, еще не принявшей сражения за Ржев, уже откатываются на запад и жгут деревни.