Лучшим русским обществом и офицерством эта весть была принята как унизительная пощечина. Уже и тогда ходили в Сибири слухи, что Гайда самозванец, что он на самом деле бывший фельдшер, обманным способом принявший чин офицера при его дезертирстве из австро-венгерской армии в Черногорию. Но эти слухи опровергались официально, а адмирал Колчак, поверивший Гайде безгранично, запретил распространение их под угрозой суровой кары. Чехи же скрывали правду, по вполне понятным причинам.

Теперь, по истечении десяти лет, положение вещей выяснилось. Оказывается, в этом человеке все ложно, начиная с имени.[33] Не Radola Gaida, а Rudolf Geidl, окончил курс 4-х гимназических классов в Богемии в 1908 г. Два года за тем он изучал при университете косметику, после чего поступил фармацевтом в аптекарскую лавку.

Начало мировой войны застает Гейдля в австро-венгерской армии на должности санитарного унтер-офицера. В 1915 году он — в плену у черногорцев, и здесь решает назвать себя доктором Гайдой, по специальности врачом. Черногорцы поверили ему, и из фармацевта вылупился врач. Гайда служит на этой должности в черногорской армии до ее конца в 1916 году. Тогда он решает перекочевать в Россию. На итальянском корабле отплывает в Одессу и под именем Радоля Гайда вступает в чешские войска. Здесь предприимчивый и нестесняющийся ничем чех доходит быстро до верха, заняв вскоре место начальника дивизии и генерала.

Адмирал Колчак не только принял этого проходимца на русскую службу, не только доверил ему командование русской армией и осыпал его наградами, но и считал своим другом.

Ранней весной 1919 года белые армии предприняли наступление с Уральского фронта к Волге. Порыв был очень смелый и сильный, молодые войска, составленные, главным образом, из добровольцев, горячо рвались в бой. Высокая идея — спасение отечества — руководила тем порывом. Последовал ряд боев и блестящих успехов; в течение марта и апреля Западная армия генерала Ханжина продвинулась до Волги, сделав по плохим весенним дорогам в общем протяжении 500–600 верст, с тяжелыми боями.

Красные полчища бежали перед натиском белых. Вот, если бы в то время чехо-словацкий корпус поддержал хотя бы частью своих сил это блестящее наступление, — то с большевизмом в России было бы покончено. Но чехи и не пошевелились. Более того, Сибирская русская армия, вверенная адмиралом Колчаком чеху Гайде, в это горячее и решающее время бездействовала, хотя и была по своему составу более чем в полтора раза сильнее Западной армии. В течение марта и апреля в Сибирской армии не было ни одного боя. Гайда сосредоточил свои главные силы на направлении Пермь — Глазов — Вятка — Котлас, — надеясь отсюда быстро войти в связь с английскими силами, бывшими в то время в Архангельске, и занять Москву. Уже в то время честолюбивые планы безмерно высоко заносили мысли этого типичного авантюриста.

Никакая сила не могла заставить Гайду сдвинуться с этого направления, чтобы ударом на юг поддержать усталую Западную армию и ее успехи обратить в решительную победу. К несчастью и на собственную гибель, адмирал Колчак верил тогда еще в этого чеха, в его дутую репутацию военачальника, верил этому человеку без совести, без чести, и даже без собственного имени.

Следующая сценка записана у меня из тех дней весны 1919 года.

«Гайда, со своим начальником штаба, генералом Богословским, приехал в эти дни в Омск с докладом. Мастерски сделанные схемы наглядно показывали, какую силу представляет из себя теперешний состав Сибирской армии, ее организацию, группировку и намеченное увеличение. Гайда горячо отстаивал свою идею движения на Вятку, доказывая, что, взявши ее и Казань, очень легко будет дойти до Москвы.

После доклада, верховный правитель оставил всех нас обедать; разговор за обедом не касался этого вопроса и шел на самые обыденные темы. Но, затем, уже вечером, в кабинете адмирала остались он, Гайда, с начальником штаба Богословским, генерал Д. А. Лебедев и я. Снова мы стали доказывать необходимость приложить все силы, чтобы развить наступление на Поволжье и соединиться с Добровольческой армией; иначе вставала угроза, что Западная армия не выдержит. Вставал призрак катастрофы.