Послѣ обѣда, въ сумерки, Анюта вошла въ свѣтелку Арины Васильевны. Старушка сидѣла въ своемъ креслѣ у стола, у иконы въ углу свѣтилась лампада, и двѣ другія у двухъ кіотовъ, сверху до низу уставленныхъ старинными образами, безъ ризъ и въ серебряныхъ ризахъ. Въ комнатѣ стояли полупотемки, и при этомъ полуосвѣщеніи мерцаніе лампадъ, игра огонька на ризахъ, старенькая, маленькая изможденная фигурка Арины Васильевны, бѣлыя занавѣски ея кровати въ углу, початый чулокъ на столѣ, составляли картинку, которою бы не пренебрегъ любой живописецъ фламандской школы. Анюта подумала: картина для великаго мастера.
Губы старушки тихо шевелились. Она не замѣтила, что Анюта вошла въ комнату. Душа ея была далеко въ томъ невѣдомомъ мірѣ, куда уносятся чистыя души на крылахъ горячей, полной любви и самозабвенія молитвы. Анюта стояла молча, смотря съ глубокимъ чувствомъ умиленія и почтенія на молящуюся старушку. Наконецъ она сказала:
— Здравствуйте, Арина Васильевна.
— Ахъ! это ты, княжна моя. Опять прилетѣла. Зачѣмь? повидаться, или по дѣламъ.
— По дѣламъ. Я осталась на всю зиму въ Спасскомъ, а чтобы не скучать зимой возьму себѣ учительницъ.
— Чему еще придумала учиться. Кажется не мало учили васъ. Не одинъ золотой потратили на всякія барскія затѣйливыя науки. И того мало.
— Мало, Арина Васильевна, хочу выучиться рисовать. Божій прекрасный міръ хочу умѣть переводить на бумагу и на полотно. Развѣ въ этомъ есть что-либо дурное?
— Нѣтъ, дурнаго ничего нѣтъ, только перевести на бумагу дѣло рукъ Божіихъ не можно. Какъ ни трудись, на бумагѣ будетъ мазанье, а дѣло-то рукъ Божіихъ и блещетъ, и сіяетъ, и горитъ цвѣтами яркости великой.
— Конечно, но мое желаніе будетъ слабое подражаніе великой красотѣ природы, и это займетъ меня въ долгіе вечера. Постройки начались уже теперь. Весной будетъ больница и школа.
— За больницу похвалю, а школу зачѣмъ? зачѣмъ бѣдному науки ваши — онѣ и барамъ-то не нужны.