— Чтобы не было ни встрѣчъ, ни прогулокъ, ни раннихъ выходовъ въ садъ! Это не дѣлается, не годится. Не заставь меня огорчить мать, разсказавъ ей, какъ ты ведешь себя. Стыдно!
Какой это былъ печальный для меня день! Подавленная стыдомъ и тревогою, я не смѣла поднять глазъ ни на кого и, сидя въ диванной около бабушки, прилежно вязала косынку, шевеля длинными спицами. Бабушка тотчасъ замѣтила, что со мною что-то случилось и спросила. Я отвѣчала: "ничего не случилось'', и вспыхнула, какъ зарево. Бабушка посмотрѣла, не повѣрила, но не повторила вопроса, а, по своему обыкновенію, когда не вѣрила, покачала головою.
Прошло нѣсколько дней. Я никуда не выходила и неотлучно сидѣла около бабушки. Два-три раза пыталась я все сказать матушкѣ, но не смѣла, видя ея постоянную печаль. Я замѣтила, что Ѳедоръ Ѳедоровичъ сдѣлался тоже печаленъ и объявилъ, что долженъ уѣхать завтра. Это извѣстіе было мнѣ крайне прискорбно.
Насталъ день его отъѣзда. Мнѣ было такъ грустно сидѣть въ диванной, что послѣ обѣда я ушла въ бильярдную, гдѣ всегда играли дѣти. Испугъ мой былъ великъ, когда вскорѣ туда же пришелъ и онъ.
Боже мой! подумала я, — скажутъ опять, что это свиданіе. И зачѣмъ онъ пришелъ, онъ и въ правду видно не уважаетъ меня.
Онъ подошелъ и сѣлъ рядомъ со мною. Я встала и хотѣла уйти.
— Любовь Григорьевна, сказалъ онъ, — позвольте мнѣ попросить васъ выслушать меня. Я не долго буду удерживать васъ. Я замѣтилъ въ васъ большую для меня перемѣну; вы избѣгаете разговора со мною. Чѣмъ я могъ заслужить ваше неудовольствіе? Осмѣлюсь ли я спросить васъ о причинѣ вашего нерасположенія ко мнѣ?
Я молчала, совершенно потерянная, и желала одного: уйти, убѣжать. Я силилась не заплакать, считая это верхомъ неприличія.
— Ужели я такъ противенъ вамъ, что вы не удостоиваете меня отвѣтомъ? Я смѣлъ надѣяться, что, во время столь дорогихъ сердцу моему нашихъ прогулокъ, я успѣлъ заслужить ваше уваженіе и довѣренность.
Слово "прогулка" сразило меня. Я вспыхнула и опять хотѣла уйти; но онъ угадалъ мое намѣреніе и продолжалъ, преграждая мнѣ дорогу: