— Школы! школы! воскликнула мать съ жаромъ, — какъ ты ни называй такую школу, все выйдетъ семинарія и семинаристъ. Blanc bonnet, bonnet blanc.
— А я терпѣть не могу французской болтовни. Толку въ ней нѣтъ — и народъ пустой, вздорный и безбожный.
— Не всѣ французы — безбожники. Ты самъ читаешь проповѣди Массильона и хвалишь.
— Быть можетъ, и не всѣ они безбожники, только я ихъ терпѣть не могу. Кромѣ бѣдъ, ничего они не надѣлаютъ, да ужъ и не мало надѣлали. Короля законнаго умертвили, храмы поругали, проходимца корсиканскаго взяли теперь въ императоры. Того и гляди накажетъ насъ Господь за то, что мы этихъ безбожниковъ и вольнодумовъ чтимъ и во всемъ имъ подражать стремимся. Но не о томъ я рѣчь повелъ теперь. Я говорю, что почелъ бы себя счастливымъ, если бы сынъ мой, какъ въ Англіи, поступилъ въ священники.
— Что ты, батюшка мой, рехнулся, что ли? Опомнись, сказала матушка съ досадою. — Да я и слышать такихъ словъ не хочу. Мой сынъ дворянинъ, царскій слуга, а не пономарь съ косицей.
— Я тебѣ не о пономарствѣ говорю, хотя и пономарь церковно-служитель. Я тебѣ говорю о священствѣ. Это санъ. Ужели ты сочтешь за стыдъ, еслибы уродила сына, какъ митрополитъ Филиппъ, либо блаженный Августинъ?
— Это совсѣмъ не то. То люди святые, куда намъ до святыхъ. Дай намъ Богъ воспитать людей честныхъ, образованныхъ, вѣрныхъ слуг царю и отечеству.
— Одно другому не мѣшаетъ. Одного сына въ воины христолюбивые, а другаго въ священники благочестивые.
— Да что жъ ты самъ въ попы-то не шелъ? сказала матушка съ ироніей.
— Зачѣмъ служилъ и дослужился до бригадира? Зачѣмъ женился?