Шепелевъ всегда, когда Пелагея Михайловна начинала разговаривать объ его предполагаемой женитьбѣ, молчалъ, какъ убитый, и это молчаніе краснорѣчиво говорило опекуншѣ, что и по его мнѣнію свадьбѣ этой врядъ-ли состояться.
Пелагея Михайловна разъ по десяти на день повторяла сама себѣ все то же разсужденіе:
«Батька покойный подъ хмѣлемъ выдумалъ эту свадьбу; мать покойница объ этомъ и не помышляла, ей было, голубушкѣ, не до дочерей; я бы этого не желала, хоть и добрый малый; сама Настя на него и не смотритъ; онъ насчетъ женитьбы молчитъ всегда, какъ удавленный, стало тоже не хочетъ! A вотъ бы… Да! Дорого бы я дала за это!» — кончала свое разсужденіе Пелагея Михайловна.
A то, что не договаривала даже себѣ опекунша — была ею недавно взлелѣянная и все болѣе укоренявшаяся въ ея головѣ мечта, выдать за сердечнаго и скромнаго молодого человѣка, вдобавокъ родовитаго и родственника покойной Мавры Егоровны Шуваловой, которая для Гариной была истинная сановница, — выдать некрасивую, по добрую и хорошую дѣвушку, ея любимицу, Василька.
Пелагея Михайловна уже рѣшила, что. она бы въ этомъ случаѣ все свое большое состояніе присоединила къ ея приданому, и этотъ ея милый «Василечекъ» сталъ бы страшнѣйшій богачъ. Но она боялась, что ни Шепелевъ, ни другой кто — честный малый — на ней не женится; а кто женится, такъ изъ-за денегъ, а такого и даромъ не надо. Вѣтрогонъ и мотъ какой-нибудь будетъ, нѣчто въ родѣ ихъ родного «киргиза».
— A гдѣ они? — прервалъ Шепелевъ раздумываніе Пелагеи Михайловны.
— Настенька съ братцемъ?! У Гудовичевыхъ. Тамъ, вишь, Лизавета Романовна будетъ ныньче. Такъ и любопытно Настенькѣ поглядѣть ее. A чего и глядѣть-то! Толстохарева, такъ что страсть. Во сто разъ дурнѣй моего Василька.
— A это кто такая? выговорилъ Шепелевъ.
— Кто, то ись?
— A это…. Лизавета, какъ вы сказываете? Даниловна.