Около сотни дворовыхъ собрались въ залу и стали рядами по стѣнамъ, пуча глаза на барина и не зная драть ли ихъ согнали, или обдариватъ.
— Должно бытъ драть, по тому случаю, что нынѣ не Рождество и не Пасха.
Графъ вышелъ изъ опочивальни въ сопровожденіи засѣдателя и повытчиковъ изъ суда, сѣлъ въ кресло на возвышеніи и сказалъ:
— Слушайте, мои вѣрные рабы, и ты, Масей, отвѣтствуй мнѣ за нихъ, потому что не годно за разъ всѣмъ имъ горланить. Срамно будетъ слушать, да и оглушатъ, черти. Ну, Масей, говори, люблю ли я васъ, моихъ вѣрныхъ холопей, царемъ и великимъ императоромъ мнѣ жалованныхъ и Богомъ мнѣ подвластныхъ? Ну, люблю ль и милостью моей взыскиваю ли по мѣрѣ служенья каждаго?
— Любишь, родной и именитый графъ, ваше сіятельство? кормилецъ и поилецъ нашъ, бойко и громко отвѣчалъ Масей наканунѣ выученное и вдолбленное ему въ голову, самимъ Іоанномъ Іоанновичемъ.
— Обидѣлъ ли я кого когда?
— Николи сего не видывано и не слыхивано было, именитый графъ.
— Училъ ли я васъ, когда нужда была?
— Училъ, батюшка, училъ. На томъ тебѣ душевно благодарствуемъ.
— Отдамъ ли я отвѣтъ Богу, что забывалъ и пренебрегалъ учить васъ уму-разуму?