Агаѳонъ долго не могъ выговорить ни слова и, наконецъ? проговорилъ:
— Коли вѣрите, сдѣлайте все, какъ я сказываю. Смотрите, все устроится. Мнѣ тоже и Анчуткинъ про эту графиню сказывалъ, что она въ этомъ дѣлѣ помочь можетъ. A почему собственно? Ни за что не хотѣлъ, подлецъ, сказать: говоритъ — нельзя, родимый, проболтаешься ты, въ Сибирь я улечу.
Послѣднія слова подѣйствовали на всѣхъ. Времена были такія, что именно все странное, таинственное, непонятное, даже повидимому безсмысленное имѣло значеніе и всякій день случалось услыхать, узнать или увидѣть въ Петербургѣ диво дивное невѣроятности и неожиданности.
— A кто жъ его знаетъ, рѣшилъ вдругъ Григорій Орловъ. — Немудренное, вѣдь, дѣло и къ графинѣ съѣздить. Она же пріятельница съ моей….
— Конечно, не мудреное дѣло!
— Поѣду, Ѳоѳоша! завтра же поѣду, сегодня поздно.
— Ну спасибо! поцѣлуйте меня, выговорилъ Агаѳонъ.
Григорій Орловъ быстрымъ искреннимъ движеніемъ обхватилъ старика, взялъ въ свою богатырскую охапку и невольно поднявъ его съ полу, разцѣловалъ въ обѣ морщинистыя щеки. Въ этомъ движеніи сказалось должно быть что-нибудь особенное, незаурядное, потому что кружокъ товарищей, обступившій ихъ двухъ, вдругъ смолкъ и всѣ лица стали добродушно-серьезны, почти торжественны.
Когда Григорій выпустилъ старика изъ рукъ, черты лица его выдавали внутреннее волненіе.
— Ну, а меня-то?… Ахъ ты Кащей эдакій!.. Меня-то не надо? воскликнулъ Алексѣй, протягивая руки къ старику.