Все, что было народу кругомъ подъѣзда, кучера на козлахъ экипажей, верховые форрейторы, конюхи, зѣваки изъ простонародья, столпившіеся близъ каретъ, всѣ тихо перекидывались словами. Ихъ говоръ былъ едва слышенъ. Только четыре рейтара около коня государя громко болтали на своемъ, чуждомъ окружающему, нарѣчіи и часто раздавался между ними дружный взрывъ хохота. Одинъ изъ нихъ болталъ, не переставая, часто оборачиваясь на народъ, то мотая на него головой, то подмигивая товарищамъ. Рѣчь его была непонятна, но было ясно и понятно каждому, что рейтаръ острилъ на счетъ зѣвакъ и народа и подымалъ на смѣхъ все, что было или казалось ему достойнымъ вниманія. И всѣ кругомъ, до послѣдняго пятнадцатилѣтняго парня форрейтора, изъ-подъ лобья, досадливо и злобно поглядывали на четырехъ ражихъ и рыжихъ голштинцевъ.
Въ числѣ другихъ прохожихъ появился въ кучкѣ народа, недалеко отъ подъѣзда, высокій и худощавый старикъ безъ шапки на головѣ, съ образомъ и мошной въ рукахъ. Старикъ былъ сборщикъ на храмъ.
Едва выглянулъ онъ изъ толпы, его замѣтили. Отовсюду, даже съ разныхъ козелъ и коней потянулись руки, передавая алтыны и гроши. Старикъ принималъ и крестился за каждый полученный мѣдякъ.
Не прошло нѣсколькихъ мгновеній, какъ ражій шутникъ голштинецъ, разумѣется, обратилъ на него особенное вниманіе своихъ товарищей. Безцеремонно указывая на него пальцемъ, онъ началъ болтать что-то, вѣроятно, особенно смѣшное, потому что трое товарищей начали покатываться отъ смѣха. Даже бодрый конь и тотъ не могъ устоять на мѣстѣ спокойно, вздрагивалъ и прыгалъ, слегка робѣя этихъ дружныхъ взрывовъ хохота.
Наконецъ, ражій рейтаръ, повернувшись въ народу, сдѣлалъ и повторилъ какой-то быстрый жестъ… Окружающей толпѣ показалось, что онъ будто крестится, передразнивая старика.
— Эхъ-ма! раздалось вдругъ громогласно на всю улицу. — Колесо поганое!
Всѣ обернулись на голосъ. Восклицаніе это вырвалось у старика кучера Разумовскаго. Не глядя ни на кого съ высокихъ козелъ, старикъ началъ вдругъ хлестать по колесу кареты, приговаривая:
— Вотъ какъ-бы расправить!
Хотя не было ничего особенно смѣшного въ словахъ и движеніи старика, но всѣ будто обрадовались поводу и раскатистый, не столько веселый, сколько злобный и насмѣшливый хохотъ огласилъ всю улицу… И всѣ глаза были обращены на голштинцевъ. Рейтары тотчасъ же обернулись на хохотъ, стали сумрачны, а острякъ тотчасъ же вымолвилъ громко и правильно нѣсколько сильныхъ русскихъ словъ, посылая ихъ всей толпѣ. Въ отвѣтъ на это изъ заднихъ рядовъ послышались столь же сильныя нѣмецкія выраженія, сорвавшіяся, очевидно, съ языка какого-нибудь солдата или двороваго, пожившаго въ Германіи. Вслѣдъ за тѣмъ изъ другого угла громко раздались два слова, которыя часто теперь слышались на петербурскихъ улицахъ: «Фридрихъ швейнъ!»
Произносившіе эти слова, конечно, нисколько при этомъ не думали о самомъ королѣ Фридрихѣ. Это было измышленное средство, Богъ вѣсть, какъ и когда появившееся, чтобъ дразнить всякаго нѣмца, какъ дразнятъ татарина сложенною полой кафтана, плохо изображающей свиное ухо.