— Охъ, напугали… Даже поджилки затряслись… отозвался Агаѳонъ.
— Какое сегодня число, Фошка?
— Какое! Теперь уже ночь, теперь надо считать ужь двадцать четвертое! ворчалъ Агаѳонъ, поднимая свѣчу и битыя стекла….
— Ну, Фофошка, когда-нибудь мы съ тобой закажемъ мраморную доску да напишемъ на ней золотыми буквами: «двадцать четвертое апрѣля»! И будемъ всякое утро приходить къ этой доскѣ и земные ей поклоны власть.
— Полно вамъ! крикнулъ Агаѳонъ. — Только и знаете, что грѣшите. A Богъ-то все слышитъ и помнитъ!
— Стало, память-то у Господа не твоя, Фошка!
— А, ну васъ!.. отмахнулся отчаянно Агаѳонъ. — Съ вами и самъ къ чертямъ на сковороду угодишь!
XXX
Въ этотъ же самый вечеръ на квартирѣ князя Тюфякина тоже зачиналось великое дѣло, своего рода подвигъ.
Тюфякинъ часовъ въ семь уѣхалъ изъ Нишлота, заѣхалъ къ еврею Лейбѣ и объяснился съ нимъ, предложилъ сдѣлку. Не сразу согласился еврей на страшное дѣло. Однако жадность взяла верхъ и онъ обѣщалъ быть у князя чрезъ часъ времени. Это время нужно ему было, чтобы перевести жену съ ребенкомъ въ другое мѣсто. Теперь, князь озабоченный сидѣлъ въ креслѣ передъ кружкой пива и при малѣйшемъ звукѣ въ домѣ съ безпокойствомъ глядѣлъ на дверь. Близь него на диванѣ лежала полная форма преображенскаго офицера, уже поношенная.