И три дня была Алина для себя и для Осинского «повелительница Эрзерумская». Но вдруг оказалось, что в Париж ожидается посол от турецкого султана, который, конечно, будет знаком и с Осинским…
– Это невозможно! – воскликнула Алина. И снова занялась она приисканием себе на карте других владений.
Через месяц Азовская владетельница очаровала всех, была дружна с княгиней Сангушко, и без нее не обходилось ни одного вечера; а на концертах и музыкальных собраниях она, конечно, играла первую роль. Что касается посланника Огинского, то он был просто влюблен в Алину, и настолько, что племянник имел повод даже ревновать своего дядю и начальника.
Чопорная и разумная часть общества отнеслась к иностранке полурусского, полукавказского происхождения с долей недоверия; но ее близкие отношения с магнатами польского кружка сбивали с толку подозрительных людей.
Молодежь и вообще мужчины были в восторге от женщины, которая, казалось, была вся из ртути…
Как у всех даровитых натур, характер Алины казался сложным, был полон противоречий… достоинств и недостатков. Но в результате она всем всегда нравилась и всем становилась симпатична. Она всех легко увлекала… потому что слишком легко и искренне увлекалась сама!
Беспечная, хотя и умная, добродушная, хотя и делающая зло, искренняя, но способная на обман по наущению, энергическая и своевольная, но легко попадающая под влияние сильнейшего волей или хитрейшего, часто холодно расчетливая, а между тем легкомысленно увлекающаяся, как ребенок, – вот чем, наконец, стала Алина. Потому что она была вся – страсть и порыв.
Так сложился характер, под влиянием цыганской жизни этой авантюристки, вечно недовольной своим положением, вечно стремящейся к чему-то неопределенному, ожидающей чего-то особенного, удивительного… на завтра!.. Алина сама не знала, наконец, чего она хочет? Чего ей ждать? Дождется ли она чего-либо?
Она дала себе слово, когда-то, завоевать высокое положение в обществе! А что она сделала для этого? Ничего!
Изо дня в день, с жизни в Киле, в замке отца, прошло десять лет! За это время она не поднялась выше, а упала… А ей почти уже тридцать лет. По счастью, никто ни за что не дал бы ей теперь этих тридцати лет. Она казалась многим двадцатидвухлетней женщиной. А в наряде, вечером, оживленная и веселая, изящная и кокетливая, порывистая и нервная в движениях она легко могла сойти за восемнадцатилетнюю девушку.