И Алина иногда начинала мечтать о том, нельзя ли как-нибудь пособить горю?
Вскоре и это удалось, – по крайней мере, мысленно, в воображении. Расширив пределы России на юге, она перенесла столицу в Константинополь, на теплые берега Босфора. Морозные Петербург и Москва стали окраинами нового могущественного государства.
Таким образом, и вопрос о суровых условиях природы был отстранен и улажен, а с ним вместе – и вопрос об вырезном лифе и изящных туалетах на балах.
Когда отец Игнатий через неделю снова приехал к Алине, то нашел в ней маленькую перемену. Красавица была покойна, горделива, говорила с царственно-величественными жестами, относилась к Игнатию милостиво, с высоты своего царского величия.
Умный Игнатий не только не обиделся и не был изумлен этим, но даже обрадовался этой перемене. Вновь убедился он, что лучшей находки сделать было нельзя. Более подходящего субъекта для роли и комедии в огромном предприятии, затеваемом его партией, найти было невозможно.
Отцу Игнатию, хорошо знакомому с историей Польши, вспомнилось, как Дмитрий-самозванец погубил дело своим характером, своими привычками, своим дурным воспитанием…
На этот раз было бы не то. Эта красавица авантюристка, конечно, не достигнет престола даже и на один день, но всякий, кто увидит ее в роли и на пути самозванства, поневоле уверует в ее происхождение. В этой женщине, одаренной от природы красотой, всеми талантами, получившей блестящее воспитание, сосредоточивалось все, чем редко обладает даже законная монархиня. Если эту Елизавету II поставить в порфире и короне около Екатерины Российской и Марии-Терезии Австрийской, то, конечно, за ней останется пальма первенства.
– Да, именно, – с восторгом думал Игнатий, глядя на Алину, – во всей Франции и даже во всей Европе нам не найти более подходящей женщины…
За это свидание, когда отец Игнатий называл Алину титулом «ваше высочество», она даже бровью не двинула.
Она как будто с рождения привыкла к тому, чтоб ее так величали…