– Извольте, – глухо проговорил Дитрих, – но…
– Без всяких «но»… Не убежите вы до завтра? Не скроетесь от трусости?.. Развратитель!
– Не беспокойтесь! – горько отозвался Дитрих. – Я вам дам себя убить; но после этого вы должны будете горько раскаяться!
– Барон! Я все-таки полагаю его отсюда не выпускать! Он дрянь… Убежит! Мы его здесь будем по очереди караулить в запертой комнате до завтрашнего утра. Это вернее.
– Как хотите! – выговорил Шенк.
– Позвольте вас просить войти в эту горницу до утра! – сказал Шель. – Я вас запру и останусь на часах, пока барон найдет нам свидетелей.
– Это насилие и оскорбление. Даже глупое, – отозвался Дитрих.
– Да, это оскорбление… Но вы войдете в эту комнату до завтра, или… Или я вас зарежу сейчас и пойду в каторжные работы. Хотите вы сделать меня окончательно несчастным, совсем погубить? Если в вас есть малейшая доля чести, то дайте мне возможность завтра честным поединком решить дело, а не ножом убийцы.
Дитрих колебался.
– Войдите, Дитрих, – вступился барон Шенк. – Вы избегали встречи с Шелем, рыская по всей Европе, и он имеет основание бояться, что вы опять скроетесь… Войдите…