В этой беседе с поляком русский вельможа отзывался об императрице со сдержанной неприязнью, но затем он пригласил поляка приехать через день вместе с Линовским вечером поужинать. За ужином Орлов выпил лишнее… и язык развязался…
Доманский, слишком осторожный, чтобы пить до самозабвения, был только веселее обыкновенного; Линовский мог выпить два ведра всякого вина и не быть пьяным.
Хозяин оказался невоздержанным… Выпив сравнительно небольшое количество вина, он начал хвастаться своими победами над женщинами всех стран и народов, своими дворцами в России, своей ловкостью в стрельбе и верховой езде… После всяких нескромных признаний он показал новым друзьям любовные письма к нему, где ему назначала свидание одна флорентийская маркиза, влюбившаяся в него.
– Истый русский дворянин, – думал Доманский, – блестящий, а неблаговоспитанный, не имеющий никакого понятия о чести, способный на мелкие подлости!
– Добрый малый! – думалось Шенку. – И вот какие простые смертные делаются в России героями! Ведь он был простой офицер и мелкий дворянин! Чем же он поднялся? Переворотом в пользу Екатерины. Видно, тогда нетрудно было сделать в России революцию, если такой простак ее сделал…
Наконец, зашла речь и о делах, о России и государыне…
Сильно опьяневший Орлов разразился бранью. Ненависти его к этой царице, которую они с братом посадили на русский престол и которая отплатила им опалой, не было границ… И он вдруг почувствовал прилив доверия и искренности к новым своим друзьям – достал из кармана ключ, вынул из отпертого комода небольшую шкатулку, тоже с секретным замком, и высыпал целую кучу писем и бумаг на французском и немецком языках.
– Вот вам… Если захотите, то можете меня погубить… Донесите на меня адмиралу Грейгу, который теперь в Ливорно, и он, хотя подчиненный мой, меня арестует без всякого приказа из Петербурга… собственной властью и на собственную ответственность…
Доманский с жадностью принялся переглядывать все… Шенк тоже… Но барон был сведущ в иного рода делах и не понял того, что понял тотчас Доманский.
– Ну, кабы ты не был, брат, пьян, – подумал он, – ты бы нам этого не показал!