Она была под пару Орлову и костюмом и красотою.
В театр было ехать рано. Принцесса велела подать мороженого и венгерского вина – чуть не столетнего.
Если мундир Орлова, его грудь, увешанная всевозможными крестами и звездами, вообще его праздничная внешность подействовали на впечатлительную Алину, то и она, в своем изящном красивом платье, с красивыми обнаженными плечами и руками, с оригинальной диадемой в напудренных волосах, поневоле должна была заставить Орлова оценить свою красивую внешность.
Действительно, Орлов смотрел на нее другими глазами, с другим выражением лица. Он и рад бы продолжать ту же комедию вежливого почтения и хладнокровия, но не мог. Он именно был слишком избалован, слишком прихотлив по привычке и поневоле.
«Рано еще, – думалось ему, – рано начинать игру в любовь. Надо бы обождать!» Но впечатление, произведенное замечательной красавицей, образованной, умной, блестящей, когда она того хотела, изящной в малейшем слове и в малейшем движении, – было слишком сильное.
Орлов был искренно побежден, уже предчувствовал, что не сдержит слова, данного себе еще недавно, – не действовать опрометчиво.
Время уходило. Давно надо было ехать в театр, а ни он, ни она ни единым словом не напоминали о выезде.
Наконец, перебрасываясь шутками в пустой светской болтовне, и принцесса, и Орлов успели каждый, намеком, встревожить сердца друг друга.
Орлов сказал, что до сих пор, доживши почти до сорока лет, он никогда не был увлечен женщиной и думал, что это никогда не случится…
– Думали? – заметила Алина и кокетливо, и отчасти с тревогой. – А теперь – думаете?