– А как в городе?
– Шумят. Получил уже две цидули, что мне несдобровать. Иудой-предателем называют. Народу-то, видите, она приглянулась. Вчера на площади сборище было, хотели ехать на лодках к вам кучей в тысячу человек.
– Сновали тут лодки, но так десятка с три, и в розницу. Я приказал часовым кричать, чтобы близко не отважились.
– Да это потому мало, что я двух своих итальянцев подослал на сборище пустить молву, что с эскадры по ним полоснут из пушек да после подарочка, снявшись с якорей, двинутся в отечество. Догоняй поди или войну объявляй!..
Орлов простился с Грейгом и снова вернулся на берег. Вечером ему доложили, что волнение в городе все растет… В народе, на улицах, грозятся в доме его выбить окна каменьями и даже убить его за насилие, совершенное над знатной дамой неизвестного, но высокого происхождения, которая должна считаться гостьей в Ливорно.
Ночью прискакал из Пизы обратно Христенек и доставил Орлову трех арестованных лакеев и все вещи пленницы, много писем к ней и черновых копий с ее писем и некоторые документы, в числе которых и с десяток экземпляров мнимого завещания Елизаветы, переписанных рукой Алины.
Наутро явился к Орлову Джон Дик и посоветовал не мешкая приказать уходить эскадре от Ливорно. Весть о захвате принцессы разнеслась, дошла до Пизы и до Флоренции, и великий герцог Леопольд собирается требовать немедленного освобождения красавицы.
– Да и сами вы, – заметил Дик, – уезжайте с эскадрой.
– Спасибо вам… Я лучше по суше направлюсь! – отозвался Орлов.
Он приказал Христенеку передать вещи и бумаги пленницы на корабль, а равно обманом свезти на корабль и сдать под стражу ее людей, которые волей-неволей отправятся в Россию для дачи показаний, где были взяты прилагаемые документы, и вообще пригодятся как свидетели.