Смотри на эти каракули, и ежели есть охота - доискивайся их смысла. Тут все в одно место скучено: и заветы прошлого, и яд настоящего, и загадки будущего. И над всем лег густой слой всякого рода грязи, погадок, вешних потоков и следов непогод. А ежели разбираться в каракулях охоты нет, то тем еще лучше. Верь на слово, что суть этих каракуль может быть выражена в немногих словах: выше лба уши не растут. И затем - живи.
Все это отлично поняла вяленая вобла, или, лучше сказать, не сама она поняла, а принес ей это понимание тот процесс вяления, сквозь который она прошла. А впоследствии время и обстоятельства усыновили ее и дали широкий простор для применений.
Все поприща поочередно открывались перед ней, и на всяком она службу сослужила. Везде она свое слово сказала, слово пустомысленное, бросовое, но именно как раз такое, что, по обстоятельствам, лучше не надо.
Затесавшись в ряды бюрократии, она паче всего на канцелярской тайне да на округлении периодов настаивала. "Главное, - твердила она, - чтоб никто ничего не знал, никто ничего не подозревал, никто ничего не понимал, чтоб все ходили, как пьяные!" И всем, действительно, сделалось ясно, что именно это и надо. Что же касается до округления периодов, то воблушка резонно утверждала, что без этого никак следы замести нельзя. На свете существует множество всяких слов, но самые опасные из них - это слова прямые, настоящие. Никогда не нужно настоящих слов говорить, потому что из-за чих изъяны выглядывают. А ты пустопорожнее слово возьми и начинай им кружить. И кружи, и кружи; и с одной стороны загляни, и с другой забеги; умей "к сожалению, сознаться" и в то же время не ослабеваючи уповай; сошлись на дух времени, но не упускай из вида и разнузданности страстей. Тогда изъяны стушуются сами собой, а останется одна воблушкина правда. Та вожделенная правда, которая помогает нынешний день пережить, а об завтрашнем - не загадывать.
Забралась вяленая вобла в ряды "излюбленных" [в обычном праве - выбранные на общественную должность] - и тут службу сослужила. Поначалу излюбленные довольно-таки гордо себя повели: "Мы-ста, да вы-ста... повергнуть наши умные мысли к стопам!" Только и слов. А воблушка сидит себе скромненько в углу и думает про себя: "Моя речь еще впереди". И действительно: раз повергли, в другой - повергли, в третий - опять было повергнуть собрались, да концов с концами свести не могут. Один кричит: "Мало!", другой перекрикивает: "Много!", а третий прямо бунт объявляет: "Едем, братцы, прямо..." - так вас и пустили! Вот тут-то воблушка и оказала себя. Выждала минутку, когда у всех в горле пересохло, и говорит: "Повергать, говорит, мы тогда можем, коли нас спрашивают, а ежели нас не спрашивают, то должны мы сидеть смирно и получать присвоенное содержание". - "Как так? почему?" - "А потому, говорит, что так исстари заведено: коли спрашивают - повергай! а не спрашивают - сиди и памятуй, что выше лба уши не растут!" И вдруг от этих простых воблушкиных слов у всех словно пелена с глаз упала. И стали излюбленные люди хвалить воблушку и дивиться ее уму-разуму.
- Откуда у тебя такая ума палата взялась? - обступили ее со всех сторон, - ведь кабы не ты, мы, наверное бы, с Макаром, телят не гоняющим, познакомились!
А воблушка скромно радовалась своему подвигу и объясняла:
- Оттого я так умна, что своевременно меня провялили. С тех пор меня точно свет осиял: ни лишних чувств, ни лишних мыслей, ни лишней совести - ничего во мне нет. Об одном всечасно и себе, и другим твержу: не растут уши выше лба! не растут!
- Правильно! - согласились излюбленные люди и тут же раз навсегда постановили: - Коли спрашивают - повергать! а не спрашивают - сидеть и получать присвоенное содержание...
Каковое правило соблюдается и доныне.