И она не пошла, а скорее побежала по дороге к дому, так что Нажимов едва успевал следовать за нею.
— Вероятно, я буду иметь удовольствие видеть там Василия Дмитриевича, — сказал он, иронически усмехаясь.
— Да, он, может быть, приехал; идемте, идемте скорее, Николай Иванович.
— О, да как вы спешите, Вера Александровна! вероятно, это оно, это страшное «зачем», которое так пугает вашу добродетель?
Вера Александровна остановилась.
— Как же вы-то, — сказала она, — не имеете в сердце своем столько сожаления, чтобы не мучить меня подобными вопросами? разве вы не видите, что я ничего не могу, что я скована, связана.
— Да… вы скованы, вы связаны, Вера Александровна! я говорил, что мы сами отпираемся от счастия, что сами создаем себе какие-то призраки… и после того еще жалуемся на жизнь, говорим, что нам вздохнуть свободно нельзя. Бедные, жалкие мы люди.
— Да ведь я принадлежу другому, и этот другой меня любит… понимаете ли вы меня, Николай Иванович? ведь он меня любит, ведь во мне все его надежды, вся его жизнь.
— А вы? вы любите его?
Вера Александровна не отвечала.