— Посмотри, какая славная девушка! — сказал он мне и потом закричал ей: — а каков Николай-то, Оля! ведь он давно уж все знает, а мне и виду не подавал, право!
Оля улыбнулась и погрозила мне пальчиком.
Через несколько секунд она была уж у нас. Приятель мой был вне себя; он целовал ее руки, целовал ее губы, глаза, прижимал ее к сердцу, и потом опять целовал, опять обнимал, до того даже, что мне сделалось тошно.
— Да полно же тебе, Александр! — говорил я, — ты точно ребенок.
— За дело ему, за дело, — отзывалась Оля, — покою мне не дает такой негодный!
А между тем нисколько не противилась ласкам Брусина, а только еще пуще раззадоривала его.
Наконец он выпустил ее из рук; с ребяческим любопытством начала она оглядывать каждый уголок нашей квартиры. Квартира была как и все петербургские квартиры, назначенные для помещения капиталистов, всего две комнаты; одна моя, другая — Брусина, и обе довольно скудно убраны; но Ольга осталась очень довольна и заметила, что такой удобной квартиры не только в Петербурге, но даже и у француза нет. В особенности нравилась ей комната Брусина. Она попеременно садилась то на диван, то на кресла, и все находила преудобным. Стала даже мало-помалу давать советы, как бы все получше устроить, и весьма удивлялась, как это у Александра нет в заводе кровати, и тотчас же изъявила сомнение в удобности дивана.
— Да ведь я не женат, — говорил Брусин, — зачем же мне кровать?
Она покраснела слегка и погрозила ему.
— То-то вот и есть, не умеете вы ничего сделать, — говорила она, — вот я бы поставила там у задней стены кровать: купила бы ширмочки, тут бы диван и стол, там кресла…