Что это, как хорошо, как отрадно кататься вечером по озеру! как легко и свободно дышит грудь в этом влажном воздухе! И все как будто помолодели, повеселели мы, и отец стал как-то ласковее, добрее смотреть, и Марья Ивановна только для проформы делала разные хозяйственные замечания, а о детях и говорить нечего: смеются и бегают по плоту и, наверное, опрокинули бы его, если б не слышался изредка строгий голос Марьи Ивановны, запрещающий им шалить. Один Нагибин был как-то грустнее и задумчивее обыкновенного: во все время не сказал он почти ни слова, и как ни старался отец, но не мог успеть расшевелить его.
Наконец пора было и к берегу. Отец пошел с Марьей Ивановной домой, а мы с детьми в сад, и когда братья были далеко от нас, Нагибин подошел ко мне.
— Вы позволите мне сказать вам несколько слов, Татьяна Игнатьевна? — спросил он.
— Сколько угодно, Андрей Павлыч; сядемте на скамейку.
Но он молчал и, казалось, обдумывал, как начать разговор.
— Что же вы задумались, Андрей Павлыч? — сказала я, — вы хотели что-то передать мне?
— Да, я хотел вам сказать… да, право, не умею, как выразить.
— Стало быть, это очень дурно, друг мой, что вы не решаетесь высказать мне мысль свою?
— О нет, тут нет ничего дурного! да вы все так принимаете к сердцу. Право, я не знаю…
— Боже мой, что это за мука! Да скажете ли вы, наконец, что вас так сильно занимает?