Николай Иваныч кончил и задумчиво покручивал себе усы.
— Так вот, господа, — сказал он спустя несколько секунд, — как некоторые люди беспрестанно кричат о жажде деятельности, жалуются на какие-то препоны — а на поверку выходит, что вся эта жажда деятельности ограничивается какою-нибудь любовишкой — да как еще обидно, нелепо ограничивается.
Мы молчали.
— А отчего эта неспособность? отчего это нравственное бессилие? Оттого, что мы не можем покончить с нашим прошедшим, оттого, что мы, видя всю гнусность так называемого спекулятивно-энциклопедическою образования нашего, не имеем силы пересоздать себя. А потом жалуемся на других, на судьбу и бог знает еще на что!
Николай Иваныч вошел в азарт.
— Везде идолы, везде пугалы — и, главное, что обидно? обидно то, что мы сами знаем, что это идолы, глупые, деревянные идолы, и все-таки кланяемся им. Однажды, помнится, встретился я в обществе с одним форменным господином. Человек он оказался хороший, и мы превесело проболтали с ним целый вечер. Вдруг, уж под конец, когда нам нужно было расстаться, он говорит мне: "Такая, право, досада! через неделю или через две придется быть в одном месте, где, чего доброго, если головы не размозжат, так изуродуют всего". — "А вы не ездите в это место", — сказал я. "Как это можно! да это мой долг, — говорит, — что скажут про меня другие?" — "Странный вы человек! да что вам за дело, что скажут про вас другие!" — "Оно конечно, — отвечал он, — глупо век руководиться чужим мнением, особливо если доказал себе, что мнение это ложно, — да что же прикажете делать?" — "Однако ж, что вам дороже — жизнь ваша или общественное мнение, которое вы, заметьте, сами не хотите признать за непреложное?" — "Да нет, все-таки как-то неловко!" — "Но вы рискуете потерять жизнь вашу!" — "Знаю, да что ж мне делать."- "Ну, в таком случае, от души желаю вам быть убитым!" И действительно, ведь убили его! А хороший был молодой человек!
— Нравоучение, Николай Иваныч! нравоучение! — закричала толпа.
— А нравоучение вот какое; во-первых, предметов для деятельности много, так много, что стоит только нагнуться, чтобы наполнить жизнь свою; если мы ничего не делаем, то никто другой, кроме нас, в этом не виноват, и жаловаться в этом случае совершенно бесполезно, во-вторых: весьма часто мы жалуемся на отсутствие счастья, а на поверку выходит, что не нас несчастье ищет, а мы сами себе его устроиваем. Вот хоть бы и Брусин — он, пожалуй, и счастлив был, и любил, и любим был — да испортил же сам все дело.
— Ну, нет, я никак не могу вывести этого нравоученья из вашего рассказа, — сказал молодой человек.
— Это как?