Мы обедаем впятером. Выпиваем по рюмке хересу, по стакану доброго лафита и по бутылке шампанского на человека — и только.
Я не стану описывать впечатления этого чудного вечера. Она изнемогала, таяла, извивалась и так потрясала «отлётом», что товарищи мои, несмотря на то что все четверо были действительные статские советники, изнемогали, таяли, извивались* и потрясали точно так же, как и она.
— Из театра — к Борелю.
— Ну-с, что́ скажете, любезный провинциал?
— Да, messieurs, это… Это, я вам скажу… Это… искусство!
— C’est le mot. On cherche l’art, on se lamente sur son dépérissement! Eh bien! je vous demande un peu, si ce n’est pas la personification même de l’art! «Dites-lui» — parlez-moi de ça![372]
— И заметьте, messieurs, какой у нее «отлёт»!
— Otliott! c’est le mot! mais il est unique, ce cher provincial![373]
Как и накануне, я изогнулся головой и корпусом вперед.
— Именно! именно! c’est ça! c’est bien ça![374] — кричали действительные статские советники, хлопая в ладоши.