— Но, пожалуйста, ты не думай, чтоб я…
— Нечего тут «не думай»! Я и то не думаю. А по-моему: вместе блудили, вместе и отвечать следует, а не отлынивать! Я виноват! скажите на милость! А кто меня на эти дела натравливал! Кто меня на дорогу-то на эту поставил! Нет, брат, я сам с усам! Карта-то — вот она!
Словом сказать, гонимые страхами, мы вдруг уподобились тем рыцарям современной русской журналистики, которые, не имея возможности проникнуть в «храм удовлетворения», накидываются друг на друга* и начинают грызться: «нет, ты!», «ан ты!»
Раз вступивши на скользкий путь сплетен и припоминаний, бог знает до чего бы мы могли дойти, но, к счастью, мы не успели еще пустить друг другу в лицо ни «хамами», ни «клопами», ни одним из тех эпитетов, которыми так богата* «многоуважаемая» редакция «Старейшей Русской Пенкоснимательницы»*, как в мой нумер влетел Веретьев.
— Берут! — ревел он, весело потирая руки.
Я побледнел; Прокоп положительно упал духом.
— Кого?!
— Волохова, Рудина и Берсенева уж взяли… Кирсанов на волоске!
— Но чему же вы радуетесь, Веретьев?
— Я чему радуюсь? Я? чему я радуюсь? «Затишье»! Астахов!* Маша! «Человек он был»* — а теперь что! Что я такое, спрашиваю я вас! Утонула!* Черта с два… вышла замуж за Чертопханова! За Чертопханова — понимаете! «Башмаков еще не износила»* …Зачем жить! Зачем мне жить, спрашиваю я вас! Сибирь… каторга… по холодку! Вот тут! — закончил он, ударяя себя в грудь, — тут!