— А вот это ружье — ты видишь, оно украшено серебряными насечками — его подарил твоему другому grand oncle, Ипполиту, сам светлейший князь Таврический — tu sais? l’homme du destin![86] Покойный Pierre рассказывал, что «баловень фортуны» очень любил твоего grand oncle и даже готовил ему блестящую карьеру*, mais il parait que le cher homme était toujours d’une très petite santé[87] — и это место досталось Мамонову.

— Fichtre! c’est le grand oncle surnommé le Bourru bienfaisant?[88] Так вот он был каков!

— Он самый! Depuis lors il n’a pas pu se consoler[89]. Он поселился в деревне, здесь поблизости, и все жертвует, все строит монастыри. C’est un saint, и тебе непременно нужно у него погостить. Что он вытерпел — ты не можешь себе представить, мой друг! Десять лет он был под опекой по доносу своего дворецкого (un homme, dont il a fait la fortune![90] ) за то, что будто бы засек его жену… lui! un saint![91] И это после того, как он был накануне такой блестящей карьеры! Но и затем он никогда не позволял себе роптать… напротив, и до сих пор благословляет то имя* …mais tu me comprends, mon ami?[92]

Nicolas в четвертый раз поник головой.

— Но рассказывать историю всего, что ты здесь видишь, слишком долго, и потому мы возвратимся к ней в другой раз. Во всяком случае, ты видишь, что твои предки и твой отец — oui, et ton père aussi, quoiqu’il soit mort bien jeune![93] — всегда и прежде всего помнили, что они всем сердцем своим принадлежат нашему милому, доброму, прекрасному отечеству!

— Oh, maman! la patrie![94]

— Oui, mon ami, la patrie — vous devez la porter dans votre cœur![95] A прежде всего — дворянский долг, а потом нашу прекрасную православную религию (si tu veux, je te donnerai une lettre pour l’excellent abbé Guété*[96] ). Без этих трех вещей — что мы такое? Мы путники или, лучше сказать, пловцы…

— «Без кормила, без весла»*, — вставил свое слово Nicolas, припомнив нечто подобное из хрестоматии.

— Ну да, c’est juste[97], ты прекрасно выразил мою мысль. Я сама была молода, душа моя, сама заблуждалась, ездила даже с визитом к Прудону*, но, к счастью, все это прошло, как больной сон… et me voilà!

— Oh, maman! le devoir! la patrie! et notre sainte religion![98]