— Недоумеваю…
— Про Анпетова, про Ваньку Анпетова говорю! да ты никак, с попадейкой-то целуясь, и не видишь, что́ у тебя в пастве делается?
— У господина Анпетова бываю и даже ревнивым оком за ним слежу. До сих пор, однако, душепагубного ничего не приметил. Ведет себя доброчинно, к церкви божией нельзя сказать, чтоб особливо прилежен, но и неприлежным назвать нельзя.
— Землю пашет! — прогремел генерал, вдруг вытянувшись во весь рост, — сам! сам! сам с сохой по полю ходит! Это — дворянин-с!
Батюшка потупился. Он и сам приметил, что Анпетов поступает «странно некако* », но до сих пор ему не представлялся еще вопрос: возбраняется или не возбраняется?
— Дворянин-с! — продолжал восклицать между тем генерал. — Знаешь ли ты, чем это пахнет! Яд, сударь! возмущение! Ты вот сидишь да с попадьей целуешься; «доброчинно» да «душепагубно» — и откуда только ты эти слова берешь! Чем бы вразумить да пристыдить, а он лукошко в руку да с попадейкой в лес по грибы!
Решили на том, чтоб идти отцу Алексею к Анпетову и попробовать его усовестить. Эту миссию выполнил отец Алексей в ближайший воскресный день, но успеха не имел. Начал отец Алексей с того, что сказал, что всегда были господа и всегда были рабы.
— А теперь вот рабов нет! — ответил Анпетов.
— И теперь они есть, только в сокровенном виде обретаются, — продолжал усовещивать отец Алексей.
— Ты, батя, натощак, должно быть — оттого вздор и городишь! — заметил на это Анпетов и затем отпер шкап, вынул оттуда полуштоф и налил две рюмки. — Выпьем!