Я остановился; она все смотрела на меня.
— Какой странный разговор! — наконец сказала она.
— Ничего нет странного… об чем говорить?
— Вероятно, это предисловие?
— А если бы и так?
— Предисловие… к чему?
— А хоть бы к тому, что все эти поцелуи, эти записочки, передаваемые украдкой, — все это должно же, наконец, чем-нибудь кончиться… к чему-нибудь привести?
Она взглянула на меня с таким наивным недоумением, как будто я принес ей бог весть какое возмутительное известие.
— Да-с, — продолжал я, — эти поцелуи хороши между прочим; но как постоянный режим они совсем не пристали к гусарскому ментику!
— Mais vous devenez fou, mon ami![396]