Я не могу описать тебе, мой друг, что́ я почувствовала, когда прочла это известие. C’était comme une révélation[411]. Помнишь, я писала тебе, что предчувствую катастрофу… et bien, là-voici![412] Я заперлась в своей комнате и целый час, каждую минуту повторяла одно и то же: «Базен бежал! Базен бежал!» И потом: «Рюль… Рюль… Рюль…»
Рюль! Il est brave! il est jeune! il est beau![413]
И я вдруг, почти машинально, начала собираться. Мне так ясно, так отчетливо представилось, что мое место… там, à côté de ce brave et beau jeune homme![414]
Oui, je dois être à mon poste! je le sens, jamais je ne l’ai senti avec autant d’irrésistibilité[415]. Сначала еду в Париж, чтоб повидаться с Sainte-Croix (celui qui a donné le soufflet à Gambetta)*[416], потом… потом, быть может, и совсем останусь в Париже… Ah! si tu savais, mon ami![417]
Но, само собою разумеется, что где бы я ни была, сердцем я всегда с тобою.
Nathalie».
«Негодяй!
Все письма твои я перечитал, а последние два даже сам лично получил.
Butor — это я-с?!
Наталья Кирилловна, твоя мать, а моя жена, вчерашнего числа в ночь бежала, предварительно унеся из моего стола (посредством подобранного ключа) две тысячи рублей. Пишет, будто бы для свидания с Базеном бежит, я же наверно знаю, что для канканов в Closerie des lilas*. Но я не много о том печалюсь, а трепещу только, как бы, навешавшись в Париже досыта, опять не воротилась ко мне.