— По обыкновению-с, — отвечала Анна Ивановна голосом, в котором звучала ирония; при этом единственный ее глаз блеснул даже ненавистью, которой, конечно, она не ощущала на деле, но которую, в качестве опытной гувернантки, считала долгом показывать, — очень достаточно-таки пошалил monsieur Koronat[418].
— Ну, что же делать! оставайся, мой друг, без пирожного! — тотчас же решила Машенька, — ах, пожалуйста, не куксись! Помнишь, что говорила я тебе об дурных поступках? помнишь?
Коронат молчал.
— Mais répondez, donc![419] — язвила Анна Ивановна.
— Отвечай же! помнишь? — приставала Машенька.
Но Коронат только пыхтел в ответ.
— Ну, вот видишь, какой ты безнравственный мальчик! ты даже этого утешения мамаше своей доставить не хочешь! Ну, скажи: ведь помнишь?
— Помню, — процедил сквозь зубы Коронат.
— Ну, повтори! повтори же, что́ я говорила! Вот при дяденьке повтори!
— «Дурные поступки сами в себе заключают свое осуждение»*, — произнес красный как рак Коронат, словно клещами вытянули из него эту фразу.