— Так-то вот мы и живем, — продолжал он. — Это бывшие слуги-то! Главная причина: никак забыть не можем. Кабы-ежели бог нам забвение послал, все бы, кажется, лучше было. Сломал бы хоромы-то, выстроил бы избу рублей в двести, надел бы зипун, трубку бы тютюном набил… царствуй! Так нет, все хочется, как получше. И зальце чтоб было, кабинетец там, что ли, «мадам! перметте бонжур!* », «человек! рюмку водки и закусить!» Вот что́ конфузит-то нас! А то как бы не жить! Житье — первый сорт!
— И то еще ладно, капитан, что вы хорошее расположение духа не утратили! — усмехнулся я.
— Помилуйте! с ними театров не надобно-с! никогда не соскучитесь! — прибавил отец Арсений. — Только вот на язык невоздержны маленько.
— Да-с, будешь и театры представлять, как в зной-то палит, а в дождь поливает! Смиряемся-с. Терпим и молчим. В терпении хотим стяжать души наши…* так, что ли, батя?
— При ветхости г-н крыши и это утешением послужить может!
— Одним словом, прежде лучше жилось — так, что ли, капитан? — поддразнил Колотов.
— Прежде! прежде-то! прежде-с!
Терпибедов словно прогремел эту фразу и даже поперхнулся от волнения.
— Прежде, я вам доложу, настоящих-то слуг ценили-с! — продолжал он, захлебываясь на каждом слове, — а нынче настоящих-то слуг…
Он вдруг оборвал, словно чуя, что незрящий взор отца Арсения покоится на нем. И действительно, взор этот как бы говорил: «Продолжай! добалтывайся! твои будут речи, мои — перо и бумага». Поэтому очень кстати появился в эту минуту чайный прибор.