— Бывали, сударь. Раз десяток пришлось-таки власть божью видеть.
— У него, ваше здоровье, даже сын в пожар сгорел, — припоминает кто-то из толпы.
— И какой мальчишка был шустрый! Кормилец был бы теперь! — отзывается другой голос.
— Как же это так? Неужто спасти не могли?
— Ночью, сударь, пожар-то случился, а меня дома не было, в Москву ездил…
— Прибегают, это, мужички на пожар, — говорит староста, — а он, сердечный, мальчишечко-то, стоит в окне, в самом значит, в полыме… Мы ему кричим: спрыгни, милый, спрыгни! а он только ручонками рубашонку раздувает!
— Не смыслил еще, значит.
— И вдруг это закружился…
При этом рассказе Мосеич встает и набожно крестится. Губы его что-то шепчут. Все присутствующие вздыхают, так что на минуту торжество грозит принять печальный характер. К счастию, Крамольников, помня, что ему предстоит еще кой о чем допросить юбиляра, не дает окрепнуть печальному настроению.
— А вот в тюрьме вы за что были? — спрашивает он.