— Ну, не с гитарой, а около того. С торбаном, что ли. Впрочем, ведь ты меня первая обидела, глупым назвала, а мне, старику, и пода́вно можно правду тебе высказать.
— Хорошо, пусть будет правда; не будем об этом говорить. Скажите, пожалуйста, после бабушки осталось наследство?
— Как не остаться! Только законный наследник-то был налицо!
— То есть, вы… И тем лучше. Она у вас здесь, в Головлеве, похоронена?
— Нет, в своем приходе, подле Погорелки, у Николы на Вопле. Сама пожелала.
— Так я поеду. Можно у вас, дядя, лошадей нанять?
— Зачем нанимать? свои лошади есть! Ты, чай, не чужая! Племяннушка… племяннушкой мне приходишься! — всхлопотался Порфирий Владимирыч, осклабляясь «по-родственному», — кибиточку… парочку лошадушек — слава-те господи! не пустодомом живу! Да не поехать ли и мне вместе с тобой! И на могилке бы побывали, и в Погорелку бы заехали! И туда бы заглянули, и там бы посмотрели, и поговорили бы, и подумали бы, что́ и как… Хорошенькая ведь у вас усадьбица, полезные в ней местечки есть!
— Нет, я уж одна… зачем вам? Кстати: ведь и Петенька тоже умер?
— Умер, дружок, умер и Петенька. И жалко мне его, с одной стороны, даже до слез жалко, а с другой стороны — сам виноват! Всегда он был к отцу непочтителен — вот бог за это и наказал! А уж ежели что бог в премудрости своей устроил, так нам с тобой переделывать не приходится!
— Понятное дело, не переделаем. Только я вот об чем думаю: как это вам, дядя, жить не страшно?