— Mon oncle! — сказал он, крепко сжимая мои руки, — я тоже… да, я горжусь вами… горжусь тем, что вы мой дядя! Ах, если бы вы…
Он остановился, не досказав своей мысли, и молча потупил голову. Однако ж я понял его.
— Если б я не был литератором, хотел ты сказать? — спросил я его.
— Да… нет… нет, не то!* — оправдывался он. — И Державин был литератором, и Дмитриев…* Ода «Бог»* — c’est sublime, il n’y a rien à dire![52] Ах, если бы вы…
— Оду «Бог» написал?.. ну, ну… хорошо…* успокойся! постараюсь!
Словом сказать, мы обнялись и опять похристосовались.
— А маменька знает об этом? — спросил я, указывая на крест.
— Знает. Сейчас получил от нее телеграмму из Парижа. Вот.
«Pétersbourg. Znamenskaïa, 11. Néougodoff. Félicite chevalier. O Pâques, o sainte journée! Envoyez 4000 francs demain échéance; si non — Clichy. Nathalie » [53].
Сердце у меня так и екнуло. «Вот сейчас попросит денег!» — думалось мне. И вдруг: