Ответ. Не воссияют.
Вопрос четвертый. Но что̀ вы скажете о Гамбетте и о papa Trinquet? не воссияют ли они?* Или, быть может, придет когда-нибудь Иван Непомнящий* и скажет: а дайте-ка, братцы, и я воссияю?
Ответ. О первых двух могу сказать: их воссияние сомнительно, потому что ни один gavroche[177] не согласится кричать vive l’empereur Gambetta[178], a тем менее: vive l’empereur Trinquet![179] Правда, были времена, когда кричали: да здравствует царь Горох! — но, кажется, эти времена уже не возвратятся. Что же касается до Ивана Непомнящего, то он не воссияет… наверное! Хотя же у вас в Москве идет сильная агитация в пользу его, но я полагаю, что это только до поры до времени. Обыкновенно принято с Иванами поступать так: ты, дескать, нам теперь помоги, а потом мы тебе нос утрем! И точно: не успеет Иван порядком возвеселиться, как его уж опять гонят: ступай свойственные тебе телесные упражнения производить. Так-то, mon cher monsieur!
Вопрос пятый, дополнительный. И вы полагаете, что правильно так с Иванами поступать?
Ответ. На это могу вам сказать следующее. Когда старому князю Букиазба̀ предлагали вопрос: правильно ли такой-то награжден, а такой-то обойден? — то он неизменно давал один и тот же ответ: о сем умолчу. С этим ответом он прожил до глубокой старости и приобрел репутацию человека, которому пальца в рот не клади.
Прослушав эти ответы, я почувстовал себя словно в тумане. Неужели, в самом деле, никто? Ни Бурбон, ни Тренкѐ… никто!!
— Послушайте, Капотт — воскликнул я в смущении, — но подумали ли вы о будущем? Будущее! ведь это целая вечность, Капотт! Что̀ ждет вас впереди? Какую участь готовите для себя?
Я говорил так горячо, с таким серьезным и страстным убеждением, что даже кровожадный отпрыск Марата — и тот, по-видимому, восчувствовал.
— Вероятно, придется прожить без воссияния, — сказал он уныло, — конечно, быть может, будет темненько, но…
Голос его дрогнул, и на глазах показались слезы.