Я назвал. Разумеется, обиняком.
— Брось! — рассердился он, — ишь ведь… не может забыть!
— Охотно забуду, — возразил я, — но ведь если мы подобные личности в стороне оставим, то вопрос-то, пожалуй, совсем иначе поставить придется. Если речь идет только о практиках убежденных, то они не претендуют ни на подачки в настоящем, ни на чествования в будущем. Они заранее обрекают свои имена на забвение и, считая себя простыми иксами и игреками, освобождают себя от всяких забот относительно «замаранности» или «незамаранности». По-моему, это своего рода самоотвержение.
— А позволь узнать, какое такое общее благо эти иксы и игреки с помощью своего самоотвержения получили?
— Как какое? — вспыхнул я, — а упраздненное крепостное право? а гласный суд?
Глумов окончательно рассердился.
— Ну, давай говорить. Отвечай: был ты в числе сочувствователей и распространителей идеи об упразднении крепостного права?
— Был.
— И тебя не травили за это?
— Травили.