— Статский советник Расплюев*, — повторил он, — член «Общества частной инициативы спасения», как и Ноздрев, который так поспешно от вас сейчас скрылся. А скрылся он, очевидно, потому, что струсил, что я подслушал ваш разговор.
Тетенька! я даже не берусь определить то чувство, которое овладело мною при известии, что мой разговор подслушан. Я помню только, что испуганно осматривался кругом, и мне казалось, что я нахожусь не в трактире, а в каких-то волшебных чертогах, где невидимо реют в воздухе добрые и злые духи, испытуя не только разговоры «гостей», но и сокровенные их помышления. И еще помню, как в сердце мое заползала тоска, и я, в порывах шкурной истомы, мысленно восклицал: в кои-то веки занесла меня несчастная звезда в трактир — и вот я должен погибнуть! Погибнуть в цвете лет и надежд за какой-то праздный разговор о «содействиях», которого я лично даже не возбуждал и в который соблазном вовлек меня Ноздрев!
А Расплюев между тем, словно читая в моих мыслях, говорил:
— Нынче в трактиры следует ходить с осмотрительностью!* Нынче и трактирщики, и прислуга — все набраны из членов нашего общества, с целью изучить современное настроение умов. Вон этот половой, которого сейчас в коридоре Тимофеем кликнули, — вы думаете, что он Тимофей? — Нет, он только здесь, при исполнении обязанностей, Тимофей, а у себя дома и вечером в клубе он — князь Сампантрѐ!*
— Как! тот самый Сампантрѐ?! — воскликнул я в изумлении.
— Тот самый. А вон тот, что в прихожей, при шинелях стоит, — это Амалат-бек*.
Объясняя это, Расплюев играл салфеткой, ловко перебрасывая ее (на парижский манер) с одной руки на другую. Что же касается до меня, то я до того растерялся, что не нашел ничего другого сказать, кроме:
— Послушайте! ведь Амалат-бек-то, должно быть, глуп?
К счастию, однако ж, восклицание это не только не обидело его, но даже упростило наши отношения.
— Это в нем восточное, — объяснил Расплюев совершенно естественно, — а вот Сампантрѐ глуп, так это в нем западное.* Выбирайте любое.