Подхалимов ( записывает: «о свойствах русского народа мнения хорошего, но не вполне; полагает, что навсегда осужден пить водку» ).
Граф ( вновь смешивает прошедшее с настоящим ). Много у нас этих ахиллесовых пят, mon cher monsieur de Podkhalimoff! и ежели ближе всмотреться в наше положение… ah, mais vraiment ce n’est pas du tout si trou-la-la qu’on se plaît à le dire![52] Сегодня, например, призываю я своего делопроизводителя ( вновь внезапно вспоминает, что он уже не при делах ) … тьфу!
Подхалимов ( почтительно, но не без наглости ). Ваше сиятельство! простите меня, но мне кажется, что вы… огорчены?!
Граф ( с достоинством осматривает Подхалимова с ног до головы ). Чем… сударь?
Подхалимов ( заискивающе ). А хоть бы тем, ваше сиятельство, что вы находитесь в невозможности излить на Россию всю ту массу добра, которую вы предназначили для нее в вашем добром русском сердце?!
Граф ( восчувствовав ). Вы правы… мой друг! ( Подает ему руку. ) Au fond, je suis bon[53]. И я люблю Россию… La Russie! Swiataïa Rouss! parlez-moi de ça![54] ( Хлопает себя по ляжке. ) Сколько беспокойных ночей я провел, думая, что̀ бы такое придумать… И представьте себе — всегда и везде один ответ: ахиллесова пята! Не далее как час тому назад я говорил моему другу, графу Мамелфину: да сделаем же хоть что-нибудь для России… И хоть убей! Смотрите! вон он о сю пору ходит под орехами… Но вряд ли что-нибудь выдумает!
Подхалимов ( смотрит в окно ). Ничего не выдумает, ваше сиятельство. Но, во всяком случае, уже и то приятно, что ваши сиятельства изволите любить Россию и, стало быть, находите ее заслуживающею снисхождения… Не правда ли, граф?
Граф. Ежели вы хотите, чтоб я откровенно выразил мое мнение, то скажу вам: да, Россия виновата. Она во многих отношениях ведет себя неделикатно и, в особенности, не ценит… заслуг! Но я не злопамятен, мой друг! и, разумеется, если когда-нибудь потребуют, чтоб я определил степень ее виновности, то я отвечу: да, виновна, но в высшей степени заслуживает снисхождения. Подхалимов! вы, конечно, имеете понятие об идее, которою я руководился, когда был при делах. Сознаюсь, это была идея несколько суровая. Я хотел все видеть, все слышать, все знать. Разумеется, это было необходимо мне для того, чтоб иметь возможность вырвать с корнем плевела, а добрым колосьям предоставить дозреть, дабы употребить их в пищу впоследствии. Повторяю: это была идея грандиозная, благодетельная, но… чересчур суровая! В настоящее время я понял это и значительно-таки смягчил свою систему. И знаете ли — почему?
Подхалимов. Почему, ваше сиятельство?
Граф. А потому, мой друг, что, думая вырывать плевела, я почти всегда вырывал добрые колосья… То есть, разумеется, не всегда… однако!