— Тяжеленько, но зато прочно. Всем же остальным русским обывателям, которые не фордыбачут, а неуклонно исполняют начальственные предписания, предоставлено — жить припеваючи.
— Mais le «pripévaïoutchi» — c’est justement ce que j’ai voulu dire! La «katorga» et le «pripévaïoutchi»…[88]
— Совершенно два различных понятия, любезный господин де Лабулѐ. Значение слова «каторга» я сейчас имел честь объяснить вам; что же касается до слова «припеваючи» — это то самое, об чем вы, французы, в романсах поете: aimons, dansons et… chantons![89]
— Благодарю вас. Но, во всяком случае, моя мысль, в существе, верна: вы, русские, уже тем одним счастливы, что видите перед собой прочное положение вещей. Каторга так каторга, припеваючи так припеваючи. А вот беда, как ни каторги, ни припеваючи — ничего в волнах не видно!
— Лабулѐ! да неужто у вас до того дошло?
— Пхе!
— Прошу вас, объясните вашу мысль!
— Очень просто. Ни один француз, ложась на ночь спать, не может сказать себе с уверенностью, что завтра утром он не будет в числе прочих расстрелян?
— Что ж! по-моему, это спасительный страх — и ничего больше!
— Oh! pardon…[90]