Трактир «Грачи» гудел как улей. Сентябрь был еще в средине, но ненастный, студеный, темный. В заведении уже горели огни, когда наши статские советники, голодные и замученные, ворвались в буфетную и подошли к стойке. Пугачев был бледен и положительно изнурен. Он нервно проглотил рюмку полынной, и когда буфетчик вместо селедки подал ему закусить миногу, то он оттолкнул блюдце рукой и нетерпеливо заметил:
— Пора бы, кажется, помнить… не первый год!
Напротив, Вожделенский, не торопясь, принял рюмку, посмотрел ее на свет, выпил и сказал:
— После трудов и водочки выпить не грех! Много пить — нехорошо, а рюмку-другую — можно!
Что же касается до Жюстмильё, то хоть он вообще не чувствовал потребности в передобеденной рюмке, но ради товарищей полрюмочки выпивал. Выпил и теперь.
— Погода-то нынче! точно с цепи сорвалась! — молвил Пугачев, прожевывая селедку.
— И погода, и люди — все нынче с цепи сорвалось! — сентенциозно отозвался Вожделенский.
— Уж именно всё! — подтвердил Пугачев, — и люди, и погода, и дела… А я что же говорю!
— И я это самое… И дела… да, и дела! — повторил Вожделенский, особенно выразительно нажимая на слове «дела»…
— И прекрасно! стало быть, и недоразумений никаких нет! — порадовался Жюстмильё.