— Вот на этом спасибо! — благодарит Авдей, — добёр ты, Петр Матвеич! это так только вороги твои клеплют, будто ты крестьянское горе сосешь… Ишь ведь! и денежки до копеечки заплатил, и косушку поднес; кто, кроме Петра Матвеича, так сделает? Ну, а теперь пойти к старосте, хоть пятишницу в недоимку отдать. И то намеднись стегать меня собирался.
С утра до ночи голова мироеда занята расчетами; с утра до ночи взор его вглядывается в деревенскую даль. Заручившись деревенской статистикой, он мало того, что знает хозяйственное положение каждого однообщественника, как свое собственное, но может даже напомнить односельцу о таких предметах, о которых тот и сам позабыл.
— А помнишь, дядя Семен, рыдван у тебя тележный старенький был — где он теперь?
— Ах, прах те побери! — спохватывается дядя Семен, — и взаправду ведь был! где он теперь? Вот ловко находку нашел!
И бежит домой, обшаривает двор и наконец где-нибудь в пустом хлеву, где осенью поросенка откармливали, находит остов тележного рыдвана.
— Нашел! — радуется он на всю улицу, — ишь ты, починить его мало-мальски, и опять за новый пойдет! И с чего это я его бросил!
— За новый он не пойдет — это ты вздор мелешь! — резонно говорит Петр Матвеич, — и бросил ты его оттого, что он уж совсем изрешетился. А коли хочешь за него полштоф — бери!
— Получай! — соглашается дядя Семен, — что ж! кабы не ты, я и не вспомнил бы, что у меня на дворе клад есть. Ах, добёр ты, Петр Матвеич, уж так ты добёр, так добёр!
Дядя Семен доволен, потому что он сутки пьян. Петр Матвеич тоже доволен, потому что он почистил тележный рыдван, обил его изнутри рогожей, — и будет он ему еще долго служить наравне с новыми.
Мироеды, по родопроисхождению, бывают двух сортов: аборигены и наезжие.