Затем он опять начал метаться, повторяя:
— Ах, какие все пустяки! пустяки! пустяки! пустяки!
Она стояла возле него, неподвижная, бледная, замученная, и вслед за ним так же, словно сквозь сон, твердила:
— Ах, какие все пустяки! пустяки! пустяки! пустяки!
Даже Авдотья, стоя поодаль и утирая слезы концом головного платка, всхлипывала:
— Надорвался!.. сердечный!
Сын (ему было уже шесть лет) забился в угол в кабинете и молчал, как придавленный, точно впервые понял, что перед ним происходит нечто не фантастическое, а вполне реальное. Он сосредоточенно смотрел в одну точку: на раскрытую дверь спальни — и ждал.
В одиннадцать часов приехал доктор, осмотрел больного и осторожно заявил, что Черезов безнадежен.
— До вечера, может быть, доживет, — сказал он, — но в ночь… Впрочем, я вечерком забегу.
— Что такое мы делали? Зачем, зачем мы жили? — стонал между тем больной.