Речи эти были в высшей степени однообразны и по существу и по форме. Преследуя исключительно одну и ту же мысль, они давным-давно исчерпали все ее содержание, но имели за собой то преимущество, что обращались к такой среде, которая никогда не могла достаточно насытиться ими. «Повинуйтесь! повинуйтесь! повинуйтесь! причастницами света небесного будете!» — твердила она беспрестанно и приводила примеры из Евангелия и житий святых (как на грех, она церковные книги читать могла). А так как и без того в основе установившихся порядков лежало безусловное повиновение, во имя которого только и разрешалось дышать, то всем становилось как будто легче при напоминании, что удручающие вериги рабства не были действием фаталистического озорства, но представляли собой временное испытание, в конце которого обещалось воссияние в присносущем небесном свете.
Возражательниц не случалось; только Акулина-ключница не упускала случая, чтобы не прикрикнуть на нее.
— Закаркала, ворона, слушать тошно! повинуйтесь да повинуйтесь! и без тебя знают!
Да еще матушка, подслушавши разговор, откликалась из коридора:
— Ты что, бунтовщица, мутишь! доедай свое, да и отправляйся в боковушку!
— Я не мучу̀, а добру учу, — возражала Аннушка, — я говорю: ежели господин слово бранное скажет — не ропщи; ежели рану причинит — прими с благодарностью!
— Так по-твоему, значит, господа только и делают, что ругаются да причиняют раны рабам?
— Я не говорю: только и делают, я говорю: если господин раны причинит…
— Ну, хорошо; пусть будет по-твоему: если причинит… а дальше что?
— А потом, сударыня, бог рассудит.