— Зови.
В девичью вошел высокий и худой мужчина лет тридцати, до такой степени бледный, что, казалось, ему целый месяц каждый день сряду кровь пускали. Одет он был в черный демикотоновый балахон, спускавшийся ниже колен и напоминавший покроем поповский подрясник; на ногах были туфли на босу ногу.
— Где побывал? — спросила его матушка.
— И сам не знаю. Где ночь, где день — не спрашивал,
— Бродяга ты; святым прикидываешься. На колокол-то насбирал ли?
— Принес-с. Три беленьких да мелочи рублей с десять. Сатир вынул из-за пазухи кошель и высыпал на стол деньги.
— Маловато. Не по-прежнему.
— Строго нынче, сударыня. Надо дозволенья просить, а приди-ка без паспорта, ан вместо дозволенья, пожалуй, в кутузку посадят. Да, признаться сказать, и обокрали в дороге. Около сотни с лишком, пожалуй, пропало.
— А ты бы больше зевал!
— Ежели в другой раз… — начал было Сатир, но матушка на первом же слове гневно его прервала: