— Мне что ж… отправляй, пожалуй! Я собственными глазами, два часа тому назад в «Ведомостях» читал.
— И это соврал. Не мог ты читать, потому что этого нет. А чего нет, так и в «Ведомостях» того не может быть.
— Да говорят же тебе…
— Нет этого… и быть не может — вот тебе и сказ. Я тебя умным человеком считал, а теперь вижу, что ни капельки в тебе ума нет. Не может этого быть, потому ненатурально.
— Напечатано, тебе говорят.
— И напечатано, а я не верю. Коли напечатано, так всему и верить? Всегда были рабы, и всегда будут. Это щелкоперы французы выдумали: перметтѐ-бонжур да коман ву порте ву[43] — им это позволительно. Бегают, куцые, да лягушатину жрут. А у нас государство основательное, настоящее. У нас, брат, за такие слова и в кутузке посидеть недолго.
Но не прошло и четверти часа, как прикатил Петр Васильич Кутяпин. И он вошел на цыпочках, словно остерегался, чтобы даже шаги его не были услышаны, кому ведать о сем не надлежит.
— Волю… волю дали! — начал он, притаив дыхание.
— Да что вы, взбеленились, что ли? — прикрикнул Струнников, наступая на Кутяпина, так что тот попятился.
— В газетах… помилуйте!