Да, это был он. По-прежнему он смотрел мопсом, но мопсом веселым, деятельным и бодрым. Не только он не постарел, но даже словно лет десять у него с плеч скинули. Брюшко выдавалось вперед и было натянуто как барабан: значит, он был сыт; глаза смотрели расторопно; круглая, остриженная под гребенку голова, как и в прежние годы, казалась только что вышедшею с токарного станка. С удивительной ловкостью играл он салфеткой, перебрасывая ее с руки на руку; черный, с чужого плеча и потертый по швам фрак, с нумером в петлице, вместо ордена, как нельзя больше шел ему к лицу.
Я, впрочем, не поверил бы глазам своим, если бы он сам не убедил меня, что с моей стороны нет ошибки, — воскликнув на чистейшем русском диалекте:
— Узнали, небось! да, он самый и есть!
— Батюшка! Федор Васильич! неужто вы?! — воскликнул я в свою очередь.
— Он самый. Господа! милости просим кушать ко мне! вот мое отделение — там, — пригласил он нас, указывая на довольно отдаленный угол сада.
Разумеется, мы последовали за ним.
— Да расскажите же… — начал было я, но он не дал мне продолжать и заспешил.
— Некогда, некогда — после! Теперь я вам, господа, menu raisonné[44] составлю. Вам какой обед? в средних ценах?
— Да, средний.
— Можно. Potage Julienne…[45] идет?