— А вот увидишь; садись и пиши:
«Свиногорскому первой гильдии купцу* Платону Степанову Троекурову. Ве́дение. По показаниям таких-то и таких-то поселян (валяй больше), вышепоименованное мертвое тело, по подозрению в насильственном убитии, с таковыми же признаками бесчеловечных побоев, и притом рукою некоего злодея, в предшедшую пред сим ночь, скрылось в фабричном вашем пруде. А посему благоволите в оный для обыска допустить».
— Да помилуй, Иван Петрович, ведь тело-то в шалаше на дороге лежит!
— Уж делай, что говорят.
Да только засвистал свою любимую «При дороженьке стояла», а как был чувствителен и не мог эту песню без слез слышать, то и прослезился немного. После я узнал, что он и впрямь велел сотским тело-то на время в овраг куда-то спрятать.
Прочитал борода наше ве́дение, да так и обомлел. А между тем и мы следо́м на двор. Встречает нас, бледный весь.
— Не угодно ли, мол, чаю откушать?
— Какой, брат, тут чай! — говорит Иван Петрович, — тут нечего чаю, а ты пруд спутать вели.
— Помилуйте, отцы родные, за́ что разорять хотите!
— Как разорять! видишь, следствие приехали делать, указ есть.