— Кто тебя научил этой песне?
— А что, песня важнецкая! наш учитель приходский только и дела, что мурлычет ее.
— Неужто ты с самого утра по городу шатаешься?
— А то нет? сказано: с утра раннего… неужто ж пропустить экой праздник!
— А дома у вас разве нет елки?
— Какая елка! У нас и хлеба поди нет… чем еще разговеемся завтра!
Имея душу чувствительную, я вдруг проникаюсь состраданием к бедному мальчику, которому, может быть, завтра разговеться нечем. Если я чему-нибудь в мире завидовал, то это именно положению герцога Герольштейна*, который, не щадя, можно сказать, своей изнеженной особы, заходил в tapis francs[96] и запанибрата разговаривал с шуринёрами*. Но Крутогорск не представляет никакого поприща для моей филантропической деятельности, и я тщетно ищу в нем Fleur-de-Marie, потому что проходящие мимо меня мещанки видом своим более напоминают тех полногрудых нимф, о которых говорит Гоголь, описывая общую залу провинцияльной гостиницы*. Мысленный взор мой внезапно устремляется на бегущего рядом со мною мальчугана, и я начинаю видеть в нем достаточную жертву для своих благотворительных затей.
— Хочешь ко мне пойти? — спрашиваю я мальчика. Он вопросительно смотрит мне в глаза.
— Я тебе пряников дам, — продолжаю я.
— Мне что пряники! — говорит он, — я, пожалуй, и вино пью.