— Подь к нам, сам увидишь.
Пришел дедушко, и повел я его прямо на печь: мотри, мол, како детище бог для праздника дал.
— Ой! да это некак, говорит, Оринушка! да, слышь ты, она некак уж и ды́хать-то перестала… Как же она это, паренек, на печку-то взлезла?
— Коли бы взлезла! сам встащил…
Стал я ему сказывать сызначала до конца что и как.
— Ну, говорю, выручай, дедушко.
— Жалко мне тебя, паренек! парень ты добрый, душа в тебе християнская, а поди каку сам над собой беду состроил! Чай, теперь и себя в полон отдай, так и то тутотка добром от начальников не отъедешь.
— Что ж, по-твоему, загубить, что ли, християнскую душу? — завопила на него Василиса, — старик ты, дедушко, старый, а каки речи говоришь!
— Стар-то я стар, больно уж стар, оттого, мол, и речи таки говорю… Ну, Нилушко, делай, как тебе разум указывает, а от меня вам совет такой: как станут на дворе сумеречки, вынесите вы эту Оринушку полегоньку за околицу… все одно преставляться-то ей, что здесь, что в поле…
— Слышишь, — говорю бабе, — слышишь, что старики говорят!